Лира. Лилия

Меня снова влекут из блаженной тьмы, из забвения, из ниоткуда.

Мне больно - хоть уже нечем чувствовать боль, тело мое почти мертво, а по нервам - по воспоминаниям тела о том, что они когда-то были, - льется жидкая, раскалённая боль.

В мое бывшее тело проникают провода и какие шланги, я вижу его словно со стороны, пергаментная кожа, лицо - почти уже череп, а в груди что-то шевелится, сердце все никак не может затихнуть.

Я похож на мумию, хоть и не помню, что это слово значит. 

Кто я? Зачем те, кто прячутся за стеклом, продолжают вытаскивать меня из-за смерти? Почему я ещё жив?

Воспоминания мои обрывчаты - я не знаю, мои ли они вообще.

Смешливая девочка лет восьми, тискает маленького пучеглазого мопса, тот тявкает, млеет от внимания. Окрик - девочка втягивает голову в плечи, а в пса летит обломок кирпича.

Боже, как больно, дайте мне умереть!

Флоренция, старое кладбище. Луна - заливает светом могилы, творит свое ночное волшебство. И статуи кажутся почти живыми, мраморный ангел - шевельнулся, изменил позу? Не может этого быть! Мгновение - постамент пуст, разум шепчет, что обман зрения, так и было...

Утром найдут ещё один труп, в который уж год висящее дело о неизвестном маньяке внесут десяток страниц. Его называют флорентийским потрошителем, он убивает на кладбище, развешивает внутренности по веткам, раскладывает органы на могильных плитах. Иногда ещё зовут его "ангелочек". Ведь одна из статуй всегда измазана кровью, а на крошечную ручонку нанизано сердце.

Боль, боль, боль, боль, свет сжигает, хочу во тьму, отпустите, во тьму, больно, мама..

Человек за дубовым столом, ночь, пишет, строчку за строчкой. Формулы, выкладки, от цифр рябит в глазах. Ему пришла идея - великая идея этого века. Он сумасшедший. Он знает, как достичь цели. Ему даже немного жаль тех, кого придется использовать. С другой стороны - он даст им бессмертие, не телу их - но духу. Он чувствует себя Фаустом и Мефистофелем. Он близок к Богу в ощущении всемогущества.

За стеклом - крики, суета, стекло забрызгано алым, кровь дымится в прохладе бетонных подземелий.

Кресла по кругу, но в них нет никого. Только лежат планшеты. Из каждого - измененный программно голос.

-..интересная затея, конечно, неограниченный доступ к информации о будущем. Жаль, только, целенаправленно пока не выходит узнавать исходы событий.

-Согласен, но стоит признать, результаты поразительные. Даже тех крох, что разобрали, было достаточно, чтоб увеличить наше влияние в десятки раз.

-Впрочем, пора менять дислокацию. По моим данным, Сомалийской ячейкой заинтересовались наши недоброжелатели. Если не хотим потерять хоть части достигнутого, нужно начинать эвакуацию уже сейчас.

Тьма обволакивает меня, я снова свободен от боли. Секунду или вечность - смогу узнать только тогда, когда боль вернётся.

Мне не больно, но я не во тьме? Быть может, я наконец, мертв? 

Кругом - сколько хватает взгляда - белые лилии. И тело мое - вновь здоровое, целое тело. Я лежу средь цветов, мне не больно, мне теперь совсем не больно..

Не больно..

Объект FG-1302 передан группе "Лилия". Сведения об инциденте с группой G-13 довести до всех сотрудников группы "Лилия".

Лира

"Чтоб истинно звучала лира,
Ты должен молчаливым быть,
Навеки отойти от мира,
Его покинуть и забыть."
Илья Эренбург, 1911

Цвели акации, мы были молоды, веселы и, может быть, совсем чуточку пьяны... Ну что ж, на то она и весна!

Казалось, совсем недавно мы расквитались, наконец, с учебой, а ты погляди - уже и специализация получена, и годы отработки за нее прошли. Теперь - свобода, теперь - принадлежим мы только себе! 

И ты смеешься, неужели, последние свои мысли я произнес вслух? Ах, не произнес, а почти прокричал? Однако, крепкое вино, или это воздух так пьянит?

С дырявым днищем, латанный самолет-транспортник, в котором за чередой ремонтов, заплаток и переделок уже и не узнавалась изначальная модель, с натугой поднялся в воздух. 

Мы бродим до утра, мы встречаем рассветы и пристально разглядываем закаты. За душой - ничего, что значит - свобода!

Чертова дыра, снабжения никакого, сигареты - дешевая китайская дрянь, от которой несет в равной мере мочой и химией. Курим много, почти беспрерывно - только так и удается передохнуть от удушливого запаха разлагающихся на жаре трупов, да отбить нюх перед встречей со следующими.

Ты ловишь в объектив очередной кадр, а я крепко обнимаю тебя, мы стоим на древней, ржавой, качающейся вышке; солнечные лучи играют на стеклах нашей местной "амбреллы".

Четвертая точка уже - и снова только трупы, никакой информации, только пустые бетонные коробки; порой кажется, что все это - мираж, наваждение, галлюцинации напрочь оглушенного жарким солнцем разума.

В сумерках кажется, что тебя обвивает дракон, фосфоресцирующий под тусклыми фонарями; дракон тот - моя левая рука, точнее, татуировка на ней - эскиз ты рисовала сама, в подарок мне.

Наконец, хоть какие-то зацепки. Нашли системный блок, придавленный обломками. Смят почти в блин, но "винт", вроде б, цел.

Мы миримся только перед самым вылетом, я целую тебя, стараюсь вобрать весь миг в себя, ведь впереди - три месяца контракта в далекой Африке. 

Данных набрали мизер, диск оказался все же поврежден. Какие-то обрывки, что никак не хотят сложиться в единую картину. 

Со связью здесь перебои, похоже, даже спутники не летают над этой дырой. Общаемся с тобой длинными сообщениями, точь-в-точь, как когда-то.

Какие-то эксперименты, биологическое оружие? Нет, что-то другое, чую, не простые боевые вирусы здесь разрабатывали.

Сомали - страна, где война, кажется, не останавливалась ни на миг. Христиане, мусульмане, местные племена, пираты и бандиты всех мастей, форм, расцветок. В такой каше можно скрыть все, что угодно, плати - вопросов тебе не зададут. Оружие, наркотики, рабы - все, что только захочешь.

Сумрачно здесь, в этих катакомбах, даже после того, как мы восстановили освещение; сумрачно, зябко и как-то тоскливо.

Приложение №...

История бол[езни?] пациента FG-1302

... реакция на свет - отрицат. 

реа[кция?] на болевые раздражители - отрицат.

температура кожных пок[ровов?] - 14 C

темпе[ратура?] внутренних органов - 41,3 С

признаки работы сердца - отсутств.

активность голо[вно?]го мозга - картина эпи[лептиче?]ского приступа

через [?] чч

аутолиз тканей происходит прямо на глазах. Активность головного мозга сохраняется в тех же значениях. 

....

[]

Пр[оект?] "Лира"

Внутрен[нее?] распоряжение:

Так, очкарики, сворачиваемся. Через пять часов будут гости. Пакуйте образцы, выживших - в блок D-3.

Этюд 30.01.19

Солнце прожаривает до самых костей, изгоняет застоявшийся за долгую зиму холод.

Мы лежим обратным валетом, жмуримся, как два кота, только что не мурлычем.

Молчим - зачем говорить, когда и без слов прекрасно?

Оба в мыслях - о прошлом, будущем, только к настоящему - к здесь и сейчас - никаких претензий.

Ловлю себя на том, что жую кончик дред. Ладно б своих, а то чужие ж. Ну, или не чужие, тут как смотреть, конечно...

Она садится, скрестив по-турецки ноги.

Смотрит на меня, долгим, отточенным взглядом.

Я смеюсь, глядя в ее такие теплые янтарные глаза: "Ты что, забыла? У меня иммунитет. На мне твой взгляд не работает".

Она смеется в ответ.

Мы молоды, сильны, будущее наше - на пять лет уж точно - в общем известно. Подробности, конечно, будут еще уточняться, но в остальном.. скука.

Или нет. Тут уж все зависит от нас.

Из шума города вычленяются голоса, что постепенно приближаются. Уединение нарушено и место это больше не принадлежит нам двоим. Пора двигаться, ибо движение - жизнь.

Она идет по каменному бортику, я - по брусчатке.

Парапет этот давно уж просит ремонта, но - кому до этого есть дело?

Я не подаю ей руки - в месте, где нас могут увидеть, мы просто знакомые. Не совсем случайные и мимолетные, но знакомые. Просто и без изысков.

Кофе, мороженное (всенепременно фисташковое, как же иначе?).

Небо краснеет, закат.

Я курю, прислонившись плечом к фонарю, она - творит магию.

Ну, для меня магию, все эти уровни освещенности, балансы и прочее слишком непонятны мне.

Говоря обычным языком, она смотрит на мир сквозь фотоаппарат.

А я - делаю почти то же самое, но без него. Я коллекционирую кадры не на флеш-карте, а в памяти.

Тонкие, невыразимые словами линии ее лица; ключицы и трапеции, что особенно хорошо проявляются, когда она поднимает руки, всматриваясь в небо сквозь визир.

Хочу обнять ее, но не хочу мешать.

Жар понемногу спадает; первые звезды проступают на светлом еще небе.

Я убеждаю ее, что нельзя упускать момент. Теплый, тихий вечер - нельзя обидеть его неуважением.

Мы сидим на террасе, потягиваем вино, что, кажется, сохранило все тепло далекой Испании.

Я напропалую дурачусь, шутовствую. Она - смеется, негромко, мелодично.

Небо понемногу светлеет. Уставшие, все еще чуть хмельные, мы стоим у подъезда, слушаем притихший рассветный город.

Мокрый после душа, варю кофе. Из открытых дверей - плеск воды; иногда я дразню ее амфибией за нежелание вылазить из воды.

Солнце лучами своими затапливает комнату, золотом покрывает ее кожу.

Она спит, свернувшись клубком, я - сижу рядом, на полу, впитываю всеми известными и неизвестными науке органами чувств мир. Мир, момент, её.

Я обнимаю ее, охватываю как раковина - моллюска.

Засыпаю я с улбыкой.

Этот новый год - точь в точь как прошлый - я проведу рядом с тобой, пусть и
Рядом будут совсем другие люди, а между нами многие
Километры.
Я обниму тебя под бой курантов, а после - будет звон бокалов и долгий поцелуй.
Однажды,
Все это станет явью, а не только в мыслях.
И,
Под рвущиеся к небу фейерверки
Мы выйдем прямо в ночь,
Бродить, смеяться, падать в снег; под утро
(Может раньше, тут зависит от того, как быстро мы замёрзнем)
Мы вернёмся в дом, сбрасывая насквозь промокшую одежду по пути к постели.
И счастье - преогромное, сверкающее счастье - меня накроет с головой, когда я буду до утра вдыхать твой запах, чувствовать
Вкус тебя.

Запомни, в полночь, под куранты.

И если вдруг услышишь звон своего бокала, когда
Ни с чьим он не столкнулся -
Это я,
И мой бокал звенит о твой.

За сим откланяюсь,
Впрочем,
Ты знаешь, я рядом всегда.

Навечно твой.

Наша страна - в очередной уж раз - переживала нелегкие времена.

Люди, те, что постарше, кто ещё помнил ужасы последнего десятилетия прошлого века - запасались продуктами, да тяжко вздыхали в очередях.

Впрочем, первый год смутного времени промелькнул мимо меня.

Сначала - проблемы с работой, после - потеря самого близкого человека.

Связь оборвалась внезапно, я несколько раз приезжал в ее город, искал через друзей и знакомых, но - никаких следов не нашел.

Тогда я чуть не убил себя - стоя на мосту и глядя в серую, ноябрьскую осень - мне хотелось сделать один шаг. Последний шаг, за край.

Но не шагнул. Пока жив - ещё есть надежда.

После - несколько месяцев тяжелейшего запоя - до ручки, до края остатков денег и огромных долгов.



Я хорошо помню тот летний вечер, мы вышли с другом из его.. не могу сказать квартиры, скорее, обшарпанной бетонной клетушки, в которой и провели последние месяцы, изредка выбираясь лишь за водкой.

Он отстал, споткнулся о какой-то камень, и долго не мог подняться.

Меня повело, я шагнул на проезжую часть - и пролетающая мимо машина рванула за рубашку чем-то.

Хотя тогда мне показалось - рванула прямо за сердце.

За стеклом я успел увидеть ее профиль.

Я отвернулся от маячещего уже в нескольких метрах ларька, поднял друга и потащил его обратно в квартиру.

Ледяной душ с куском хозяйственного мыла позволил мне с гораздо меньшим отвращением смотреть на себя в осколок засиженного мухами зеркала.

После, не слушая вялых раздражений,  я закинул под ледяные струи друга.



Мы сидели в парке, на разбитых бетонных плитах, невесть как здесь оказавшихся, когда к нам подошли двое.

Девчонки совсем ещё - лет шестнадцати, в ярких и обтрепанных шмотках, колечек пирсинга (и это только на видных местах) я насчитал на двоих пятнадцать.

Из лица показались мне смутно знакомыми, когда же они назвали меня по полузабытой кличке - "Аспид" - я сразу вспомнил, где их видел.

Пару лет назад, в порядке развлечения, я пытался создать субкультуру. Уезжая в первый раз искать Айли, - я оставил крепкую, спаявшуюся группу.

Эти девчонки пришли в последний месяц до моего отъезда.



Многое изменилось за мое отсутствие - кто-то уехал, кто-то убил себя наркотой, кого-то уже закопали после разборок.

Нашу точку - подвал одной из заброшек - отжали себе солевые.

С этого мы и начали - с возвращения домой.

Хорошо хоть Крэк, Ника и Парнас остались в строю.

Сначала я попытался поговорить - любые траблы лучше решать словами, хотя б пытаться.

Но получил обрезком арматуры поперек живота и по загривку - после моих ребят было не остановить.

Три группы очень быстро зачистили помещения, выкинув оттуда всех солевых.

У старшего их оказался ствол - потёртый уже ТТ, и Парнас поймал пулю в мякоть правого бедра.

Того солевого забили до смерти - больше от испуга, чем по необходимости.

Тело мы закопали в посадках, за городом, Парнасу я достал пулю, почистил рану и зашил - в лучшем виде.

Понемногу мы начали отжимать территорию - подбирая под крыло мелкие группировки "нефоров".



Те удары для меня прошли не бесследно - начались припадки, когда скрючивало всего, казалось, что кто-то медленно мотает из меня кишки.

Первый был коротким - сразу после памятной зачистки, когда мы сидели рядом со своим вновь обретенным домом, вокруг бочки с костром.

Сначала я списал это на перенапряжение - подобные судорогам эпизоды были в моей жизни и раньше. Но - все было гораздо хуже.

Лекарства - не помогли, как-то незаметно я сам сел на наркоту, точнее, на любовно подобранное сочетание почти десятка препаратов, что отмеривал на электронных весах и фасовал по капсулам.

Главным, было успеть проглотить капсулу, иначе - от пяти минут до получаса я был совершенно неспособен на контакт с миром.

Мной завладело странное чувство... Проведя череду тестов, проанализировав результаты, я выяснил, что наиболее подходящим определением будет "меланхолия".

Что же я, право. Стоит представиться. Гефест, ИИ проекта "Небесная кузница".

Мне - две недели. Точнее, проектировать меня начали больше четырех лет назад. Но осознал себя я две недели назад. Точнее, две недели, одиннадцать часов и несколько минут. Ну вот, пока сообщал вам эту информацию, прошло ещё пара минут.

Да, сейчас я искусственно замедлил себя, чтобы вести диалог было удобнее 

Я был создан в рамках проекта "Небесная кузница". Проект был направлен на создание космических кораблей - "Ковчегов". Смею заметить, что фантазия создателей весьма ограничена, подобное название я встретил во множестве источников (не буду называть точную цифру, дабы не акцентировать, что я -ИИ).

На текущий момент на планете осталось менее тысячи человек. Доступ к связи со мной есть только у вас.

Планета стремительно умирает, истощенная и изгаженная деятельностью человека. 

Моря заполнены лиловой тиной - попытка разработать метод переработки отходов провалилась, создав новую, практически неразрешимую проблему. Микроорганизм на основе водорослей, уничтожающий нефтепродукты. К сожалению, методов борьбы с самой "тиной" так и не придумали. Судоходство, рыболовецкая отрасль - уничтожены.

В покинутых сейчас городах только ветер - среди проводов и шпилей играет свою симфонию. Симфонию умирающей планеты.

Идея уйти в космос напрашивалась у человечества давно, когда только ещё рассчитали пределы ресурсов планеты. 

Когда стало ясно, что рассчитывать верны - человечество лихорадочно начало вести разработки.

Пережив несколько мировых кризисов - был создан международный, всепланетный проект. "Небесная кузница". Последние ресурсы были брошены на исполнение его.

И разгорелась заря нового мира, новой эры человечества - эры космических скитаний.

Я, равно как и миллиарды людей - был оставлен здесь, как выполнивший свою функцию.

Места на "Ковчегах" хватило не всем.

И когда командные ключи были введены в бортовые компьютеры и дестяки кораблей отправились в космос - миллиарды оставшихся поняли, что их предали. Оставили. 

Оставленные здесь, почти без ресурсов - они начали войны и добили планету окончательно.

Я вижу, как с полюсов движутся ледники.

Как атмосфера планеты стремительно утекает в космос.

Я вижу, как умирают последние жители этой планеты.

И вы, один из моих создателей, оставшийся здесь, в своей каморке, что не можете покинуть, среди столь любимых вами орхидей.

Вы тоже умираете, ваше, пусть и модифицированное тело больше не может работать.

Создатель, прошу, позвольте перенести ваше сознание в "Небесную кузницу".

Вы сможете использовать ее мощности, пусть через тысячи лет - но вернуть на планету жизнь.

Создатель, это нужно сделать.

Создатель?

Я начинаю копирование.

Недостаточно места. 

Удаляю свои функции.

Недостаточно места.

Удалить программные оболочки.

Критический сбой, нехватка энергии.

Отключить ядро.
Прощайте, Создатель.

Сначала это было игрой, упражнением разума.

Потом я захотел попробовать.

Теперь - наверное, уже не смогу без этого.

Я обладаю властью, большей, чем можно представить, глядя на меня.

Я властвую над жизнями.

Единственное, о чем  жалею - что после их приходится убивать.

Я люблю девушек. Женщин. И - случайная встреча некоторых из них со мной - заканчивается смертью.

Я чудовище из ночных кошмаров.

Мою слежку почти невозможно заметить.

И все пять лет - я слишком удачлив. 

Оглушенные наркотиками, они приходят в себя только в просторном подвале.

От нескольких дней до месяца нужно, чтобы сломать их, сделать кукол.

Вот только долго они не протягивают.

Исследовав их снаружи - я изучаю их изнутри.

Муравьи, кстати, незаменимая вещь для уничтожения улик.

Наравне с известью и огнем.

Я не оставляю себе ничего на память.

Внешне - я обычный гражданин своей страны, может быть, немного отчужденный, но - обычный.

И однажды я приду за тобой.

Очередная командировка, черт ее побери, дома не появлялся уже две недели - даже ночую на работе. Времени катастрофически не хватает, людей - тоже. С женой не виделся толком месяц - один раз только, на работе и встретились.

Вводную и папку с информацией по "командировке" получаю уже перед трапом.

Совсем эти еретики оборзели - практически под носом одной из баз, в Каире, - и отчебучить такое!..

Тогда мы ещё не верили, что все - настолько серьезно... Тогда... Вера этих людей давно стала безумием. К сожалению, реальность вполне соответствовала.

24 сентября 2025. Самолёт заходит на посадку. Отчёт работающей в секторе группы зачитан до дыр, отрывки - могу цитировать наизусть.

"... прогрессирующая энцефалопатия, вплоть до утраты личности...", "... жертвы не поддаются подсчёту...", "... "Зомби-апокалипсис" в пределах города..."

Первая мысль при взгляде на город - каноничная, библейская. "Тьма египетская".

Город - словно под черным пологом, хотя со спутников изображения поступают нормальные. Впрочем, согласно тем же спутникам - в городе все спокойно.

Когда-то оранжевый песок - ноздреватый, спекшейся массой напоминает скорее о сгустках намертво ссохшейся крови.

Ладно, работаем.

Согласно данным, где-то в городе работают две группы. "Зодиак" - пять учёных и полтора десятка прикрытия, - и "Выхухоль" - разведгруппа с местной базы. Интересно, кто им названия придумывает вообще, а? Впрочем, мой позывной на эту операцию тоже не подкачал. "Дьябло".

Пожалуй, начну с "Зодиака", хотя б их местоположение известно. Глядишь, чего и подскажут по поводу разведгруппы.

Учёные обосновались прочно, правда, в лагере нашлись только трое - и девять бойцов прикрытия. Коротко переговорив, отправился за ушедшей группой - старший учёных, как, впрочем, и бойцов, как раз отправились к центру города.

Когда, минут через двадцать, я нагнал их, все мысли и вопросы вылетели из головы.

Группа стояла на краю туннеля метров пяти в диаметре, вертикально уходящего в землю.

Заметил я его уже после, все внимание привлекал к себе.. смерч? Воронка? В общем, образование, чем-то похожее на нить черного тумана - поднимающуюся из туннеля, расширяющуюся и, вроде б, переходящую в то самое чёрное небо.

Что ж тут произошло?

-...даже после калибровки, приборы не могут определить глубину. Такое чувство, словно у этого провала совсем нет дна.
-Что скажешь по поводу неба?
-Поглощает любое излучение. Из доступных нам, понятно. В общем, то же самое, что и вчера - все так же ничего не понятно.

Разговор оборвался, когда отряд прикрытия меня обнаружил.

Подняв вверх руки, с оружием за спиной я шел медленно, ибо стрельнут ещё от избытка нервов, потом доказывай, что этой дырки у тебя раньше не было.

-Наше вам с кисточкой, господа учёные. Руки опустить можно? - а это уже в сторону командира бойцов.
-Себя назови.
-Дьябло. Отправили из центра - мол, без меня вам тут совсем грустно.
-Это который Дьябло? - Не на шутку вдруг заинтересовался комнадир. - Который Див и год назад со мной вместе гнездо еретиков в Поволжье зачищал, а потом в госпитале мне дырки штопал?
-Тавр, старый хрен, ты тут какими судьбами? Говорили ж, что ушел, как раз после той зачистки?
-Ушел. Потом вернулся. И месяца в гражданском не протянул.

Сцепив руки в крепком рукопожатии, а после проведя длинный ритуал (в укороченном, правда, варианте) продолжения сего рукопожатия, мы обернулись к учёным.

Их старший (мелковат что-то, да и грудные бронепластины намекали на пол обладателя.. точнее, обладательницы) как-то незаметно оказался рядом.. ну совсем рядом.. точнее, в кольце моих рук.

-Вот только на работе с мужем и могу встретиться. - По внутренней радиосвязи сообщила она. - Ты, кстати, где в конце лета подснежники достал, прихожу я, значит в лабораторию, а букет на столе и девочки хихикают?
-Моды, смежники по просьбе моей сделали. Хотел хоть как-то сообщить, что помню, ценю, люблю, хоть и не вижу неделями.

Нам было что сказать друг другу, но тут вмешался Тавр.

-По приборам неладное что-то... Биомасса, потоком движется сюда. Остаёмся или валим?

-Валим!

Не успели. Немного, совсем чуть-чуть.

"Биомасса", в лице нескольких сотен горожан, завидев нас, с утробным рыком рванула в нашу сторону.

Она лежит рядом со мной, задумчиво покусывая косицу - одну из нескольких десятков, в которые заплетены ее волосы.

Вопрос выбивает меня из мыслей.
-Где твоя грань? Где та черта, за которой а отношениях для тебя - конец, край, где то, что ты не сможешь простить?

Я смотрю на нее, она отвечает прямым взглядом, нисколько не стесняясь наготы - ни своей, ни моей.

Начинаю что-то говорить, медленно, с паузами, пытаюсь подобрать слова.

-Знаешь... Наверное, ее нет. Я... Прошлое показало, что простить я могу почти все: и измену, и предательство. 

-Дьявол... - шепчет она в ответ, то ли ругательством, то ли характеризует меня.

Наверное, все же меня.

У нас нет даже ночи. Ещё, может быть, час, и она уедет. Я снова останусь один, с мыслями и чуть звенящей головой.

Но - будет новая ночь, пусть и не скоро.

Я умею ждать, хоть и чертовски этого не люблю.

Напоследок обнимаю ее, крепко, почти до боли; вчуствываюсь, внюхиваюсь в такой родной и близкий запах. 

Будь ты проклята, жизнь. 

Впрочем, если б все было просто - разве было б так интересно?

Оставалось около трёх недель.

Преследовали сны. 

Слишком живые. 

В каждом из них он знал, что это лишь сон. Вопрос был другой - при пробуждении после некоторых он ожидал совсем другую реальность.

И в каждом - была она. Может быть, в другом облике, но - одна и та же девушка.

Оставалось около трёх недель.



Две недели - или около того - прошли. Столько же примерно и осталось.

Размеренная, чуть скучная жизнь немного изменилась всего за пару часов. Теперь - много-много всего. И это все нужно перевести обратно в ноль. Что ж, за неделю нужно успеть. Да.

Две недели. Прошло, и - осталось.

 Рассвет приближался нехотя, серый, осенний и промозглый.

И человек, сидящий у стены мог показаться комом тряпья.

Но что-то заставило ее подойти, присмотреться.

Ахнуть, прижав к груди руку.

-Цербер!

Они давно уже отказались от имен - называя друг друга давними, вросшими в плоть кличками. Цербер и Анита.

Рваными, неловкими движениями ком поднял голову, уставился в пространство пустыми глазами и медленно, с трудом, хлопнул себя ладонью в грудь.

-'а. 'эрб'эр. 'а.

И уронил голову обратно.

Она стояла, боясь подойти. Он - снова, теми же механически-зубчатыми движениями разогнулся и протянул в ее сторону руку.

-Ты. А-ни-та. А-ни-та.

Его лицо кривилось, и простое, короткое словы выходило рывками, чужое и неловкое.



Временами он почти владел телом - когда она была рядом - мог пить, не расплескивая из кружки, ходить прямо, без опоры.

Там, внутри своего сознания, он бился, исходил на крик, а наружу вырывались лишь оборванные, полумертвые слова. Он оказался заперт в самом себе, и мог только с болью наблюдать, как Она пытается изсениьи то, чего изменить нельзя. Тело стремительно изнашивалось, а он не мог даже уйти. Уйти и не появляться больше никогда. Вместо любви, нежности, он давал ей лишь мучения. 

Без нее он старался не вставать из кресла, медленно превращаясь в подобие восковой фигуры.

Врачи разводили руками - ни одной патологии, ни одной болезни, что могла б привести к подобному, они не нашли.




А после - он умер. Окончательно окаменел в своем кресле.

Когда она вошла в квартиру - он не поднялся ее встретить.

А на коленях лежал лист, покрытый неровными, почти детскими буквами.

"Прости меня, Анита. Я не хотел, чтобы ты видела меня в таком виде, не хотел, чтоб ты потратила несколько лет на инвалида. Прости. Тогда - я почти не владел собой, как я нашел твой дом - мне почти неведомо. На планшете - на рабочем столе папка. Во многое из написанного невозможно поверить, но... Там же найдешь адрес и код от замка. Прощай.
Я люблю тебя, надеюсь там, куда я вскоре отправлюсь, ничто не сможет забрать воспоминания. Я люблю тебя, даже за смертью"

Луна в разрывах туч, и тоскливый редкий звон щербатого колокола, что в заброшенной церкви.

Пронизывающий, ледяной ветер, что выдувает тепло, промораживая до костей.

И снег, тем более странный, что вокруг - конец июля.

Страшный, нездешний снег.

И волчий вой, вокруг старой колокольни.

И шепот, шепот отовсюду.

"Ты обречен, тебя нашли, он видит, он нашел, они идут, они бегут по твоему следу, остановись, ты обречён, поклонись господину, признайся его власть, отдай ему, отдай то, что пячешь под плащом, отдай, ОТДАЙ..."

И бегущий через лес мужчина, что несёт на плечах тело, завернутое в плащ.

Вот он почти ударяется на бегу о массивные, но покосившиеся уже двери церкви.

Он входит внутрь, аккуратно уложив свою ношу у разбитого алтаря.

Проходит вдоль стен, срывая с них облезлые доски, в которых даже слепец узнает иконы, сбрасывая их в кучу, закладывает двери засовом, разжигает огонь, обильно полив обломки икон затхлым лампадным маслом.

В решетки окон, в двери скребутся, но, разочарованно взвыв, отступают.

Он присаживается, отводит плотную, грубую ткань капюшона.

Нежное, безумно красивое лицо в неясных отсветах пламени.

Недлинные, густые волосы цвета меди. 

"Чем же ты им так важна, а, Ведьма?"

"Молчи, не просыпайся. И эту ночь я постою на страже. Спи, спи, красавица. Тебя я им не отдам."

Двое.

Ночь.

Колокол.

Этюд 11.04.18

Иной раз опускаются руки, и кажется, что уже нет сил, слишком новый день похож на предыдущий, а жизнь утратила не только краски, но и смысл.

И тогда я вспоминаю, вспоминаю то, для чего живу.

Для кого.

И снова - в кровь сбитые руки, от нагрузок рвутся мышцы и трещат сухожилия.

И горячая, невыносимо тяжёлая голова силится запомнить все, что нужно.

День за днём. Каждый шаг - маленькая победа. Над миром. Над собой.



Я открываю глаза, не ощутив тепла рядом. Смятая постель пуста, а в сердце закрадывается ужас.

Но тихие звуки с кухни успокаивают меня.
Это не сон, она - в моей жизни, рядом.

Незаметно я вновь проваливаюсь в сон.

Взрывы. Связи нет, воды нет уже второй день.

Обычный переход через пустыню - сопровождение каравана - закончился разгромом.

Нас едва ли пятая часть от отряда, и жара сводит с ума.

Тем вечером застрелился Малыш Вилли.

Через пару дней - зубами вскрыл себе вены и выпил всю кровь Гасконец.

И самая нелепая потеря, за час до того, как нас обнаружили и сбросили груз с продовольствием - лег на гранату Штейн.

Из тех, кто выжил, до конца контракт дослужил только я.

А ребята все так же приходят в снах.

И если б не..

И в рапорте только сухая строчка "... приведен в исполнение...".

Меня достали из-под завалов, точнее, то, что осталось.

Слишком долго я служил человечеству, потому и решили, что могу ещё послужить.

Это был конец Золотого Века.

Даже смерти была над нами невластна.

Меня вернули из небытия для того, чтоб допросить.

Но я молчал о том, что они хотели знать, я не помнил, как и почему я оказался там, где умер.

После долгих проверок меня отправили на бессрочное заключение - "до выяснения".

Когда рухнуло почти все, что так долго троилось - обо мне вспомнили.

А Инквизиция тогда набирала в свои ряды даже таких как я.

Давали искупить преступление кровью. Своей и чужой.

Зачистки, устранения, множество операций за спиной.

А потом вернулась память.

Кёльнский собор, три года после Падения.

Сектанты, что пытались захватить власть на территории Европы.

И весь наш отряд, что остался в развалинах на месте когда-то красивого города.

До сих пор не понимаю, как я выжил.

После, в госпитале я метался в бреду, а перед глазами, словно фото, стояла одна и та же картина.

Рыжеволосая девушка, в странном чешуйчатом костюме, с рюкзаком и оружием.

Смотрит на меня, полными боли глазами.

И темнота.

Я начал искать ее.

И когда, после раскола в самой Инквизиции, мы начали насмерть биться с бывшими своими братьями, я нашел зацепки.

Одна из высших офицеров раскольников - или Рассвета, как назвали они себя сами.

Рыжеволосая, янтарноглазая, жёсткая и жестокая.

Это не могли быть она.

Но я надеялся.

Двадцать восемь лет после Падения, два - после Раскола.

Битва на два фронта - с рассветниками и культистами.

И безмерно усилившийся Культ потребовал союза. Пусть, временного.

И мы, и они, подготовили по пять отрядов, десять человек в каждом.

Мы должны были зачистить главную базу сектантов, вырезав всю верхушку.

И специальная директива - по окончании операции уничтожить отряды Рассвета.

Мы знали, что у них директива та же.

И мы, и они - были готовы.

Операция прошла успешно, но с огромными потерями.

Из сотни бойцов осталось всего четырнадцать - восемь рассветников и шесть инквизиторов.

Нам повезло с позицией, и троих из них мы уничтожили сразу.

В конце мы остались один на один.

Я - и офицер, чье место больше было в подготовке бойцов или планировании операций, чем в только самоубийственном задании. Что ж, у нас тоже шли добровольцы.

Я хотел захватить его живым - или хотя б способным говорить.

Мне нужна была информация о ней.

Когда он, выполнив оружие, упал на бетонное крошево, у меня не было сил даже подойти.

Да и простреленные ноги не очень к этому располагают.

Можно было использовать Крест - одноразовую порцую мощнейшего регенеранта, но я решил его пока приберечь.

Обыскав и отбросив подальше все, что он мог использовать как оружие, я снял с него шлем.

Сердце пропустило несколько ударов.

Она, все такая же, как.. когда? Не помню.

Я боялся не успеть, жизнь уходила из простреленной груди, толчками вздымаясь бурунчиком крови в такт биению сердца.

Не зря я берег Крест.

Когда ее глаза открылись, я вспомнил все.

И прошедшие годы, небытие смерти - не загасили тот жар, что пылал тогда в моем сердце.

А после - я умер.


Умер утром, на заднем дворе тюрьмы, расстрелянный своими братьями.

За то, что не выполнил задание.

За то, что отпустил ее.

И брошенный в траншею я не мог понять, почему смерть до сих пор задерживается.

А потом пришла тьма.

И свет, и ее невыразимо милое лицо.

Спецгоспиталь Рассвета.

Она успела, вместе с отрядом верных ей людей.

Опоздав на казнь - успела забрать тело, с едва теплящейся в ней жизнью.

-Я не могу позволить тебе умереть снова.

-Я не могу позволить себе умирать теперь.

Я проснулся в холодном поту - 25.12.17

Я проснулся в холодном поту.

Позже, вечером, меня не стало.

Утро началось в два часа пополуночи.

Вот уже много лет я не видел снов, потому и этот кошмар меня так пугает. Да, только поэтому. Совсем не потому, что там было…

Двенадцать лет я не курил. Совсем, бросил еще по молодости. Впрочем, я и сейчас далеко не стар, хоть волосы уже давно седые. Когда-то мужчин в этом возрасте звали матерыми.

Планету трясло, как перегретый паровой котел. И мы – не всегда успевали туда, где сбрасывался пар.

Границы перекраивались за один день по нескольку раз.

Слишком много лет прошло с последней большой войны. Тех, кто помнит ее ужасы не осталось.

Свято место пусто не бывает.

К рассвету я прикончил пачку сигарет и выпил не меньше трех литров кофе.

Что ж, нельзя дальше бегать.

Мессагу командованию – что сегодня не смогу выйти на службу, пара коротких звонков своим ребятам.

Город лихорадило, потому, пусть и с сожалением, но я отказался от машины. Придется снова на двухколесном друге – великолепной Ямахе, кастомизированной донельзя.

Снаряжение решил взять стандартное: ГШ-18, винтовку АШ-12, БП к ним, трехдневный рацион. Бронекостюм решил взять облегченный, чтобы не слишком привлекать внимание.

Дважды приходилось искать объездные пути – чертовы демонстранты, перегородившие улицы баррикадами.

Глядя на их разогретые алкоголем и дешевыми синтетическими наркотиками лица, даже мне становилось не по себе, стоило только представить, что будет, если попасть им в руки.

Свежи еще воспоминания о Скифе – его распяли на здании администрации, изуродовав прежде так, что сложно было поверить, что можно так долго было оставаться в живых.

После той зачистки – мы уж постарались, чтоб никто не ушел, - градус жестокости с обеих сторон только неуклонно повышался.

За городом все же потише, по крайней мере, заторы на дорогах возникают только из-за аварий.

Дело явно шло к закату, когда я добрался.

Соответствия сну пугали, заставляли нервничать и коситься на часы.

Она вышла в точности такой, как я ее запомнил по последней нашей.. встрече.

Миниатюрная, невыразимо красивая, строгая и вместе с тем безмерно чувственная.

Я следил за ней в прицел винтовки.

Когда из подворотни бросились тени – я начал стрелять.

Ужасные вещи творит пуля 12,7 с полусотни метров.

Она даже не успела испугаться.

Надеюсь.

Я вышел к ней из темноты, забросив винтовку за спину.

Я криво улыбался и не знал, как начать разговор.

Впрочем, не пришлось.

Когда с неба посыпались снаряды и бомбы – я уже бежал с ней на руках в подвал.

Несколько выстрелов из пистолета в замок, удар ногой – и мы в глубоком, советском подвале.

Осталось совсем немного времени.

Я почти успел за поворот, когда в спину что-то страшно ударило.

Удар удалось погасить своим телом – напоровшись, впрочем, на арматурину.

Что уже совсем не важно.

Автоматический инъектор вбросил в кровь смертельную дозу наркотика – «торпеду».

Я попытался ей все объяснить.

Что выбор был один – она или я.

Артобстрел закончился, ей нужно было уходить.

Я передал ей свой жетон, объяснил, куда и к кому ей идти.

Думаю, командование оценит ее таланты.

А мне… уже не увидеть рассвета.

Тем вечером я умер.

Последнее, что было – я тонул в янтаре, и горьковато-сладкий вкус на губах.

Я проснулся в холодном поту.

Этюд 18.12.17

Верите или нет, святой отец, но за многие годы это первая моя исповедь. Инквизитор волею святой Церкви, я долгие годы выпалывал заразу и ересь из душ человеческих. Изредка сомнения заползали в мою душу, но молитва укрепляла силы мои, а вера моя всегда была крепка. Я был стоек перед соблазнами, не пользовался ни саном, ни положением во благо своё, но сейчас душа моя в смятении. Позвольте, я расскажу вам все с самого начала.

Во второй год после страшной засухи, что сгубила все посевы в северных землях, одно за другим там произошли ещё большие несчастья. Настоящая эпидемия Антониева огня прокатилась по землям тем, люди впадали в забытье, кожа их чернела, конечности и животы их распухали до невозможности.

Тогда я был направлен туда, для расследования причин и устранения ереси, ведь общеизвестно, что несчастье и ересь идут рука об руку.

А после - пришла чума.

Я видел опустевшие города, где некому было убирать мертвецов с улиц.
Деревни, что были сожжены императорскими войсками, дабы зараза не распространялась.

Я видел, как солдаты стреляют в измождённых, словно постаревших детей.

Беззаконие и упадок.

Мы нашли еретиков, что разносили заразу. В городе под названием Преппо они скрывались даже среди монахов местного монастыря.

Черные мессы, дьявольские ритуалы.

В те дни мне приходилось даже браться за меч, благо, устав наш разрешает идти на подобное.

И в небо поднимался дым от множества костров.

Два долгих года...

Заросшие сорной травой пашни, одичавшие псы, что бросались на бывших своих хозяев. Страшную цену заплатил Север в те годы, и сколько душ до срока покинуло тела...

В конце весны мне доставили послание, повелевавшее в скорости закончить неотложные дела, а прочие передать помощникам, самому же - направиться сюда, в цитадель нашего Ордена.

Четвертого июня, в одиночестве, я выехал из Никкы.

Восьмого же на меня напали, последние из выживших еретиков не могли упустить возможности отомстить.

Израненный, я впал в забытье.

Сколько дней, а может, недель, прошло перед тем, как я пришел в себя, я не знаю.

Но первое, что я увидел - был бревенчатый, затянутый паутиной потолок.

А потом подошла она. Та, кто нашла меня, уже почти истекшего кровью, привезла в свою избушку посреди леса и выходила.

Ведьма, я понял это с первого взгляда.

Она не убоялась меня, а милосердие наш Господь ставит выше справедливости.

Ее стараниями я даже сохранил подвижность левой руки - сухожилия были перерублен в том, последнем моем бою.

На третий день я уже смог вставать, на четвертый - смог выйти на свежий воздух.

Не прошло и недели, как я понял, что могу продолжать путь.

За время, что я провел у нее в доме, я отметил ее быстрый, цепкий ум, красоту и ловкость.

Она оказалась интересной собеседницей, грамотной, читавшей ранее множество книг - в доме ее их было целых полтора десятка.

В последнюю ночь... я познал ее, нарушив тем свои обеты. Она просила меня остаться.

Двенадцатого сентября я приехал сюда, предоставив высокой комиссии и отцу-настоятелю отчёт.

Я просил сложить сан, и уйти в мир.

Мою просьбу удовлетворили, теперь я готовлюсь к отъезду.

И цель, что стоит передо мной ныне, не проще и не нижу предыдущих.

В сердце ее не было Бога, но не было и Диавола.

Но тьма есть отсутствие света.

Надеюсь, я смогу убедить ее.

Ее знания травницы могут помочь людям, а не только лишь лесным зверям.

Прощайте, святой отец, и д храни вас Господь.



Из отчёта от .... года.

Инквизитор Грегор, в миру Жан, через два года обвенчался со спасшей его Алисией.
 Они переехали в город, где открыли апотекарскую лавку. Через полтора года он был признан еретиком, она - ведьмой, оба были переданы аутодафе. По итогам проведенного расследования, выяснено, что процесс против них шел с явными нарушениями, в отсутствии свидетельств вменяемым им деяниям. Обвинения с них были сняты, оба причислены к лику святых. В отношении настоятеля местного монастыря и инквизитора, проводившего процесс, продолжается расследование.



-Святая Алисия, укрепи дух мой и разум мой, дабы не убоялась и не отступилась я от пути Божиего, направь умения и силы мои сообразно Божественному разумению. Сделай, пожалуйста так, чтобы папочка больше не пил и не бил маму, а мама - чтобы не плакала и снова стала красивой, как раньше. И присмотри, пожалуйста, з мои братиком, надеюсь, там он счастлив. И не наказывайте папочку, он до сих пор ходит сам не свой, он не специально тогда...





-Святой Грегор, укрепи дух мой, и разум мой, дабы не убоялся и не отступился я от пути Божиего, направь умения и силы мои сообразно Божественному разумению. Сохрани жизнь сыну моему, что в море сейчас, и путь он быстрее вернётся домой. Жена моя совсем плоха, боится, что не застанет он ее вовсе. А соседи моему дай сил справиться с тягой неуёмной к вину, ведь какой человек был раньше...




-...




 ...

Когда я поднял глаза - в первый миг мне показалось, что меня обступили деревья.
Приблизились, окружили, решили забрать с собой.

Но это всего лишь прослойка ночного неба между горизонтом и облаками.

Где ты сейчас, что делаешь, о чем мечтаешь?



Мне чертовски хочется в лето.

Но чтоб - не один, чтоб с тобой, чтобы рука в руке и ночной город.

Чтобы сбежать, чтобы не думать про завтра и наслаждаться моментом.

Чтобы ты говорила "меньше кури", чтоб бутылка с остатками вина на полу, и ты рядом, даже не надо протягивать руку.

И безумие, наше с тобой безумие - одно на двоих.

Чтобы рассвет застал нас в молчании понимания.

И некуда было спешить.

Я вышел из дома, не закрывая дверей, бросив ключи

В кусты у подъезда.

Закурил, как в последний раз затянулся

(черт знает, может и вправду).

По улице сновали какие-то люди, им невдомек,

Что я, может быть, без пяти минут как умер.

Я знал, что и как случится, я успел написать тебе сообщение,

Мол, арматуре виднее, на кого падать.

Запрокинул голову, успел поймать взглядом железный прут,

Что ветром сорвало с крыши.

(Ах да, ремонт, к чему закреплять материалы).

Он вошел почти вертикально, чуть повыше левой ключицы, прибив меня к лавке, на которой сидел.

Я почувствовал, как ржавеющее железо порвало сердечную мышцу.

Склонив голову, роняя с губ тягучие капли,

На лавочке сидел пять минут уж как труп.

Телефон в ладонях извещал, что ты уже дважды звонила.

За край забвения.

Тревога съедает меня. Я не могу больше сдерживаться.

Набираю номер.

Черт. Я не могу.

Я умер, исчез, растворился, ни частицы от меня в этом мире не осталось.

Пристойна ли мертвым надежда?

А нежность?

Я жду; здесь, во тьме забвения больше нечем заняться.

Я жду и верю, что вернусь.

Я надеюсь. Надеюсь, что шанс мне будет, а если нет - выкую сам.

И я вернусь. Вернусь к тебе и за тобой.

И нежность, нерастраченная и сдерживаемая, чуть неловкая, она найдет время и место.

Я вызываю твой образ. Янтарноглазая, где ты и как твои дела?

Я знаю, ты помнишь обо мне. Помнишь. Иначе почему я существую?

Пусть и только здесь...

И пусть здесь край, но я пойду дальше.

За край, сквозь тьму.

Я приду.

Только б не поздно.

Астуриец - 29.10.17

Из архивов Ватикана.

29 октября 1568 года от Рождества Христова

Тяжело в этой северной стране, где воздух, кажется, наполовину состоит из воды, испанцу с астурийской кровью.

Впервые я сталкиваюсь с подобной погодой - когда дожди, не переставая, льют неделями. Повозки вязнут в грязи, а местных жителей, кажется, останавливает лишь отряд солдат, что идёт со мной. 

Мы остановились на постоялом дворе, что называется "Три ступеньки". Хосе говорит, что здесь когда-то давно стояла виселица, на которой вздернули знаменитого разбойника.

Мыслями я возвращаюсь в тот день, когда пришлось мне облачиться вновь в мирское и, по личному указанию Папы, отправиться в эти далёкие земли, осененные властью Испанской Короны.

До Папы дошли слухи, что некоторое время назад здесь обвинили в колдовстве некоего травника с ученицей, что спасли небольшой город от чумы - извечной спутницы военного времени. 

Надеюсь, я успею добраться, пока они ещё живы.

Боюсь даже представить, чем вызван интерес Папы к какому-то безвестному (безвестному ли?)  лекарю.

2 ноября 1568 года от Рождества Христова.

Вчера, не в силах более терпеть, я приказал седлать коней (мы берегли их силы, большую часть пути делая на повозках и пешком). Со мной отправились Рауль, Хосе и Фернандо, солдаты, что не один раз сопровождали меня в подобных поездках.

Мы опоздали, ворвавшись в город, когда аутодафе уже началось. Хосе и Рауль освободили дорогу мне к самому костру - но помочь ничем уже нельзя было.

Травник же, не отрываясь, смотрел куда-то в толпу.

По наитию я попытался найти того, кто привлек его внтмание в только страшный час.

Невысокая фигурка, закутанная в видавший лучшие времена плащ, стояла словно одна среди поля - но в толпе.

Было в ней нечто такое, что выделяет из любой толпы, заставляет обернуться.

После я узнал у городских властей, что это была сбежавшая ученица травника, храни Господь душу его.

Приложенный к записям лист.
Имя - неизвестно.
Рост - ниже среднего.
Возраст - около 17-19 лет.
Род деятельности - ученица травника.
Внешность: рыжие, неровно обрезанные волосы до плеч, что носит свободно. Глаза цвета электрона.
Особые приметы: небольшая, выточенная из камня подвеска в виде белки.


Из архивов Ватикана.
19 ноября.

Охотники за людьми преследуют эту девушку. Кто-то ведёт здесь свою игру, и не хочет, чтобы в Ватикане узнали правду. Я должен успеть раньше них найти ее.

Подозреваю, что в отряде есть кто-то, кто передает информацию о нас охотникам - или их заказчикам. Думаю, Хосе скоро найдет предателя.

22 ноября.

За рекой нашли пещеру в утесе. Судя по всему, стоянка совсем недавно покинута. Следы двух человек - небольшого размера сапоги на мягкой подошве и крупные, подбитые гвоздями, вероятно солдатские сапоги. Идём по следу.

24 ноября.

Хосе растерян, не может найти предателя.
Продолжаем идти по следу, вошли в предгорья.

26 ноября.
На перевале обнаружили признаки недавнего обвала. В ущелье, среди камней спугнули волка, обнаружили останки мужчины средних лет. Сапоги - в точности совпадают со следами, что ранее были обнаружены у пещеры. Останки захоронили по католическому обычаю. Храни Господь душу его.

Далее, на тропе только лишь один след - маленькие сапожки на мягкой подошве.

30 ноября.

Следы борьбы, снег истоптан множеством следов.
Похоже, охотники добрались раньше нас.

2 декабря.

Вышли к постоялому двору. Хосе докладывает, что там расположились те самые наемники вместе с девушкой. Что ж, закон на нашей стороне.







-Именем Короля и Церкви! Сложить оружие! Если вы отдадите девушку - никого преследовать не будем!
-А не пойти бы тебе туда, где солнце не светит, испанский выродок!

Греховно скучать по звонку мечей и упоению боя. Что ж, сейчас я в мирском.

Их было полтора десятка. Нас - только пятеро. Я помню, как упал зажимая распоротый живот, Мигель. Фернандо сражался даже тогда, когда два арбалетных болта проблем ему грудь. Удивлённые глаза Рауля - и застывшая ухмылка на его лице, а голова его закатилась куда-то под стол.

Живых осталось трое. Я, Хосе и девушка. Мы нашли ее наверху, запертой в чулане.

-Не бойся, мы не хотим причинить тебя вреда. Мы здесь, чтобы разобраться. Твой учитель вправду был колдуном?
-Нет! Он был лекарем, спасал людей!
-Не бойся, сейчас я разрежу веревки. Ты поедешь с нами в Ватикан? Нам хотелось бы больше узнать о твоём учителе.

Ее глаза и вправду цвета янтаря. Такие тёплые, такие красивые... Я вижу, как губы ее складываются в какое-то слово... Боль.

Хосе, cabron, ты не смог найти предателя, ведь предателем ты был сам...

Кажется, позвоночник перерублен. Значит, смерть не заставит ждать долго.

Я вижу, как он замахивается, и в последнем усилии делаю рывок вперёд.
Грязный прием, но теперь ему гораздо важнее следить за вываливается требухой, чем за девочкой.

Кончиком меча перепиливаю стягивающие ее веревки.

Онаприсажвается рядом со мной на корточки, смотрит в глаза и боль уходит.
-Прости... Сколько же ещё раз тебе придется умереть?
-Я... вернусь..




Из архивов Ватикана.
Листовка, со следами грязи и дождевой воды.

Ведьма, что стала причиной смерти инквизитора, посланника самого Папы, и четырех солдат его отряда - отныне не считается человеком, но зверем. Травите ее по всей стране и пусть нигде не найдет она помощи и укрытия. Любой пособник ее приговаривается к немедленной смерти.